МОЙ АЗЕРБАЙДЖАН

О проекте  |  Редакторы  |  Блог  
НАСКАЛЬНЫЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ ГЯМИГАЯ

ДНИ МИНУВШИЕ. Исторические очерки
Манаф Сулейманов


1 | 2 | 3 | 4 | 5

1. ГУБЕРНСКИЙ ГОРОД

2. РАСПОЛОЖЕНИЕ БАКУ И ЕГО ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТИ
_____________

1. ГУБЕРНСКИЙ ГОРОД

История Баку уходит в глубь тысячелетий. Название города встречается в древних памятниках, написанных до новой эры. В них упоминается о том, как вычерпывали нефть из рукотворных колодцев, как добывали соль из соляных озер, как разводили шафран на песчаных пустырях. Византийские, арабские, персидские, русские, европейские путешественники и ученые описывают, как верблюжьи караваны бурдюками вывозили в другие страны бакинскую нефть.

Крепостные стены, окружавшие Баку, неоднократно разрушались во время нашествий, затем их возводили заново. Стены опоясывали город в два, а то и в три ряда. Между ними тянулись глубокие рвы, соединенные каналами с морем. В XIV веке была возведена крепостная стена, остатки которой сохранились и поныне. Связь с внешним миром осуществлялась по навесным мостам, которые поднимали с наступлением сумерек. По насыпям за стенами расхаживали стражники. Высокие стены поднимались и со стороны моря. Одним словом, город был заключен в кольцо, как драгоценный камень в оправу.
На протяжении веков Баку поддерживал тесные торговые связи со своими соседями на востоке и западе, на севере и юге. Торговле служили и караванные дороги, и морские пути. В Ичери-шехер[1] до сих пор сохранились «Бухарский» и «Индийский» караван-сараи, свидетельствующие о том, что в XIV—XVI веках Баку вел широкую торговлю с Индией и Средней Азией. Но интенсивное развитие Баку и его поистине всемирная известность приходятся на вторую половину XIX столетия. С семидесятых годов начинается, промышленная добыча знаменитой бакинской нефти.
В 1859 году, когда Баку стал губернским центром, его население составляло около семи тысяч жителей. Город по-прежнему окружен крепостными стенами. Тесные извилистые улочки, дома в один или два этажа... Лишь три старинных постройки привлекали внимание: на холме — дворец ширванских шахов, или Ширваншахов, у Парных крепостных ворот («Гоша гала гапысы»), которые называли также «Шемахинскими воротами» — ханский дворец и на берегу Каспия — легендарная Девичья башня («Гыз галасы»). С ней связано немало преданий и легенд. Рассказывают, что Девичью башню воздвигли в давние времена наши предки. Называлась она тогда Дозорной башней. С ее верхней смотровой площадки днем и ночью вглядывались караульные в море, следя за передвижением своих и чужих кораблей. В непогоду на башне разводили костры, зарево которых не давало сбиться с пути торговым и пассажирским судам. Со временем ее стали называть «Гёз-Гулля» («Башня-Глаз»). Башня превратилась в могучий непоколебимый оборонительный бастион, а впоследствии — в символ всепобеждающей любви, Девичью башню. Говорят, что отсюда тянулись подземные ходы по трем направлениям — к крепости у селения Раманы, к мечети на Биби-Эйбате и к Волчьим воротам в ущелье Ясамал.
Огни Баку сделали его в незапамятные времена одним из самых почитаемых святилищ огнепоклонников — Зороастрийцев. Со всех концов земли добирались они сюда поклониться вечному пламени, вырывающемуся из недр земли. В Баку находилось три культовых очага — атешгях («Храм огня»): один в поселке Сураханы, другой в «Пираллахы» (сейчас остров Артема), а третий — на горе Шубаны.
Храм огнепоклонников на горе Шубаны почитался более других. Землей в тех местах владел некий Абдал дервиш. Из неглубоких колодцев добывали нефть, продавали ее, а деньгами Абдал дервиш одаривал хворых, сирых да неимущих. Шубанинский Атешгях разрушили в конце прошлого века.
В конце 50-х годов XIX столетия в Баку приехал известный французский писатель Александр Дюма вместе с сопровождавшим его в поездке по России художником Ж. П. Муаном.. В книге «Путешествие по Кавказу» он описывает свои впечатления от капища в Сураханах:
«После двухчасовой езды (первая половина дороги шла по берегу моря) мы прибыли на вершину холма, откуда нашим взорам представилось море огней.
Вообразите себе равнину почти в квадратную милю, откуда через сотню неправильных отверстий вылетают снопы пламени. Ветер развевает их, разбрасывает, сгибает, выпрямляет, наклоняет до земли, уносит в небо и никогда не в состоянии погасить.
Средь островков пламени выделяется квадратное здание, освещенное колышущимся пламенем. Оно покрыто белой известью, окружено зубцами, из коих каждый горит как огромный газовый рожок. Позади зубцов возвышается купол, в четырех углах которого пылает огонь.
Мы прибыли с западной стороны и потому вынуждены были объехать кругом монастырь, в который можно войти только с востока. Зрелище было неописуемым, захватывающим, такая иллюминация бывает только в самые праздничные дни.
Г-н Пигулевский сообщил о нашем прибытии, это и послужило поводом к празднику для этих бедняков, которые привыкли подвергаться преследованиям на протяжении двух тысяч лет и поэтому спешат повиноваться властям.
Увы, те из моих соотечественников, которые захотели бы видеть после меня гебров, персов и маджу, должны поспешить: в монастыре живут только три огнепоклонника — один старец и двое молодых людей тридцати-тридцати пяти лет...
Мы вошли во внутреннюю часть здания. Она состоит из огромного квадратного двора, посреди которого возвышается алтарь с куполом. В центре алтаря горит вечный огонь. В четырех углах купола, как на четырех гигантских треножниках, пылают четыре очага, поддерживаемые рвущимся из-под земли огнем. К алтарю поднимаются по пяти или тести ступеням. К внешней стене пристроено до двадцати келий, двери их отворяются изнутри. Они предназначены для учеников Зороастра. В одной из келий в стене ниша, а в ней помещены два маленьких индийских идола.
Один из персов надел свое жреческое платье, другой, совершенно нагой, накинул на себя нечто вроде рубашки, и индусское богослужение началось. Оно состояло из пения, построенного на не более чем четырех-пяти нотах хроматической гаммы, почти от соль до ми, в котором имя Брамы повторялось довольно часто. Иногда жрец припадал лицом к земле, служитель тут же бряцал двумя тарелками — одну об другую, производя ими резкий, дрожащий звук.
По окончании священнодействия жрец дал каждому из нас по маленькому куску леденца, взамен которого мы наградили его деньгами. Потом мы отправились осматривать большие колодцы.
Самый глубокий имеет около 60 футов глубины; из него некогда черпали воду. Вода была солоновата, но вдруг она исчезла. Бросили туда зажженную паклю, чтобы узнать, что стряслось; колодец тотчас воспламенился, и с тех пор огонь не погасает. Опасно слишком наклоняться над колодцем.. от паров может закружиться голова, а потеряв голову, в свою очередь, ноги могут потерять землю, и тогда послужить горючим веществом для подземного огня. По этой причине колодец окружен перилами... Другие колодцы вровень с землей. Над их отверстием кладут решетку, а на решетку камни, которые превращаются в гипс менее чем за двенадцать часов.
Пока мы смотрели на это превращение, офицер — комендант селения Сураханы. отстоящего на версту от монастыря — явился с приглашением пожаловать к нему на чай.
Мы отправились.
Чай был только предлогом. Он угостил нас (в прекрасной комнате, убранной так, что она могла служить для нас вместо спальни) превосходным татарским ужином, составленным из плова, шашлыка, груш, винограда и арбузов. Мы задержались у него до одиннадцати часов. Мне очень хотелось остаться до следующего утра. но неловко было отпустить г-на Пигулевского одного в Баку.
Мы возвратились с ним через эту Сольфатерра[2], которая имеет то важное преимущество перед неаполитанской Сольфатерра, что никогда не гаснет»[3]
Нефть известна человеческой цивилизации с древнейших времен. В старинных документах упоминается о том, что ее использовали задолго до нашей эры в Китае. Она считалась основной составной частью снадобий при бальзамировании мумий египетских фараонов. Нефтью — «огненной водой» — интересовался Александр Македонский. Загадка бакинской нефти, источника извечного святого пламени, родилась много раньше, чем появилась на свет религия Зартушта — пророка огнепоклонников, о котором некогда писал Гусейн Джавид: «Было мыслью его до последнего дня человеческий род довести до огня».[4] Ни один драгоценный металл, ни одно полезное ископаемое в мире — ни золото, ни алмазы, ни каменный уголь или железную руду — не искали столь упорно, как нефть. Ни в одну отрасль промышленности не вложено столько капиталов, сколько затрачено на поиски этой черной жидкости и голубого огня, ставших, начиная со второй половины XIX века, неистощимым источником энергии.
Петр Великий, снаряжая на юг военную экспедицию под командованием генерала Матюшкина, особо поручил тому прислать в Санкт-Петербург из Баку побольше нефти, «коя является основой вечного и священного пламени», а также мастеровых людей, смыслящих в нефтяном деле. В связи со смертью Петра этот наказ не был осуществлен.
В 1840-м году «ученые мужи» из Петербургской академии наук, рассмотрев присланные для анализа образцы бакинской нефти, вынесли презрительное заключение о том, что «сию вонючую жидкость» можно использовать разве что как колесную мазь...
После обретения Баку статуса губернского города его население стало увеличиваться день ото дня, посреди редких, разбросанных там и сям за крепостной стеной построек, выросло новое предместье — Фортштадт. Крепостные стены со стороны моря разрушили, а каменные глыбы использовали для мощения набережной. Хотели было развалить и оставшуюся часть крепостной стены, но об этом проведал наместник Кавказа в Тифлисе и издал высочайший запоет. Так в многоярусной каменной броне города была пробита солидная брешь.
Один из первых бакинских зодчих нового времени — Касум-бек Гаджибабабеков — был столь искусен в планировке города, так умело расположил его кварталы, что это неоднократно вызывало восхищение русских и европейских градостроителей. Все улицы в Баку проложены ступенчато, с учетом рельефа и топографии местности, ее холмов и склонов. Правда, сами улицы, в основном не мощеные, имели неприглядный вид: если дул северный «норд» или южный «гилавар» все вокруг окутывало пеленой пыли, которая порой не оседала неделями. Большая часть горожан страдала трахомой. В непогоду грязь доходила до колете, в ухабах и выбоинах стояли лужи. Порой было невозможно перейти улицу, и тогда носильщики-«амбалы» перетаскивали пешеходов на своей спине. Летом нечем было дышать от жары. От зноя и пыли страдали не только люди. Более других доставалось упряжным животным. Очевидцы рассказывали, что лошади, запряженные в фаэтон, падали посреди улицы как подкошенные, а извозчик, причитая и охая, бегал к близлежащему колодцу за водой, черпал ведрами воду, окатывал лошадей, — только после этого они медленно приходили в себя и поднимались на ноги...Но улицы постепенно приводили в порядок.
Следует упомянуть имя еще одного искусного архитектора — Мешади Мирзы Кафара. Тридцать лет жизни посвятил он благородному искусству градостроения.
Прошел десяток лет, и слава столицы «черного золота» разнеслась по всему свету. Наслышанные о бакинском «Клондайке», сюда со всех концов земли стекались специалистов. Известные ученые, химики, технологи, талантливые инженеры и зодчие, строители и изобретатели нажили здесь немалые состояния.
Бакинская нефть оказала влияние на развитие экономики всего Кавказа. Облик края менялся на глазах. В короткий срок от Тифлиса до Баку проложили железную дорогу длиной 520 верст, — уже в 1883-м году по ней пошли грузовые составы. За восемнадцать месяцев (конец 1878-го — 1880-й годы) из города к сабунчинским и сураханским промыслам протянули узкоколейку длиной 26 километров.
В 70-х годах прошлого века в Баку выросло число административных и общественных учреждений. Появились губернский суд и арбитраж. В первые годы двадцатого столетия большую популярность у состоятельных лиц и образованной публики завоевал разбор дел в окружном суде. Сюда порой приезжали из других городов и уездов Кавказа, чтобы послушать знаменитого адвоката. В Баку чисто перебирались адвокаты из Петербурга, Москвы, Тифлиса, Киева. Их привлекали баснословные гонорары. Здание суда бывало набито битком, особенно когда здесь выступали Макинский, Бек, Карабек. Шатуновский, Алимарданбек Топчибашев, Фатали-хан Хойский, Маклаков. Замысловский и другие именитые защитники.
Самые громкие судебные процессы проходили с участием Карабека. Бакинцы прозвали его «Карабек, проучивший медведя». Это был худой, долговязый мужчина, одевавшийся как мусульманин-простолюдин шальвары, архалук, подпоясанный узеньким ремешком, чуха, на голове — папаха-дебури с картонной тульей, обтянутой сукном, либо папаха из бухарской каракульчи. Пышная курчавая шевелюра закрывала пол-лица. Он был сдержан, любезен в обращении и не лишен юмора. Тифлисские и бакинские адвокаты, узнав, что противную сторону берется защищать Карабек, отказывались от этого дела. Он знал назубок обширный свод законов Российской империи, помнил все указы правительствующего сената, постановления совета министров, распоряжения министерства юстиции, определения оберпрокуроров священного синода — с точными исходящими номерами и датами.
Внимательно выслушав эмоциональный, патетический монолог своего собрата-юриста, Карабек поднимался на трибуну, поправлял воротник чухи, снимал папаху и обращался к залу, барабаня по краешку трибуны длинными, тонкими пальцами правой руки: «Господа, мы отдаем должное ораторскому искусству своего коллеги, однако данное дело следует решать, исходя из такой-то статьи гражданского кодекса и указа сената от такого-то числа (называется месяц и даже день выхода указа), а также на основании распоряжения министерства юстиции за номером таким-то...».
Пока он размеренно и четко, ни разу не запнувшись, сыпал в зал номерами, датами, названиями всевозможных указов, циркуляров, параграфов, статей, частей, разделов и подразделов, дополнений, изменений, его пораженные коллеги торопливо листали толстенные тома уложений и кодексов. Сидящие в зале восторженно слушали выступление этого скромного, просто одетого адвоката, восхищались его памятью и логикой. Он приводил в изумление и доброжелателей, и недругов.
Карабек сумел вернуть некоему Гаджи-Юсифу, по прозвищу Сирота, его земельный надел Баба бостаны («Огород деда»), который находился по соседству с нефтеносным участком самого наместника Кавказа — графа Воронцова-Дашкова — и который самовольно присоединили к данному участку обнеся их общей оградой. О том, как Карабек вырвал жирный кусок из горла всесильного правителя, рассказывали с удовольствием, во всех подробностях, и с гордостью замечали: «Нешуточное дело — мошка проучила мишку».
А произошло все следующим, образом: после того, как «Баба бостаны» огородили, его владелец Етим Гаджи-Юсиф решил подать в суд жалобу и обошел одного за другим всех бакинских адвокатов. Стоило им узнать, что ответчик — сам наместник, как они тотчас же отказывались вести это дело. Все в один голос отговаривали истца:
ведь это все равно что с медведем в один мешок влезть, пикнуть не успеешь — задерет. У него спина-то вон какая — царь Николай.
Наконец, владелец надела сумел пробиться к Карабеку и стал его умолять: так, мол, и так, на одного тебя надежда, не погуби сироту. Карабек соглашается вести дело, отправляется в Петербург и через несколько месяцев возвращается в Баку с сенатской комиссией. Усадив членов комиссии в два фаэтона, адвокат везет их к месту тяжбы — в Балаханы. Члены комиссии останавливают прохожих — мусульман, русских, армян — и задают всем один и тот же вопрос: «Что это за место?». Ответы были одинаковы: «Это «Баба бостаны» Етима Гаджи-Юсифа». Имена спрашиваемых заносились в протокол, грамотные расписывались, неграмотные прикладывали к бумаге палец, обмакнув его в чернила.
После осмотра участка комиссию везут в мечеть. По случаю поста все правоверные находились в мечети — читали Коран). Когда закончилось моление, члены комиссии приступили к опросу, и более сотни постящихся, положив руку на Коран, подтвердили, что место, о котором идет речь, на самом деле называется «Баба бостаны» и соответствует своему названию. Гаджи-Юсиф получил его в наследство от деда. Чиновники записали все показания, заставили грамотных расписаться, а остальные оставили оттиски пальцев.
На следующий день неутомимый Карабек везет комиссию в Сабунчи —соседний промысловый район, затем в близлежащие поселки. Здесь также составляются письменные свидетельства с подписями и отпечатками пальцев. Карабек уезжает вместе с членами комиссии в Петербург. Воронцов-Дашков проигрывает дело. Адвокат вернулся, имея на руках распоряжение о возвращении «Баба бостаны» его законному владельцу. Пришлось графскому управляющему разобрать забор.
После этого случая акции Карабека поднялись еще выше. Повсюду только и разговоров было, как дока-адвокат одолел самого сардара[5] Кавказа и не где-нибудь, а в «Фитильбёрге», на глазах Николая-падишаха.
Два года спустя из колодца, прорытого на участке Етима Гаджи-Юсифа, ударил нефтяной фонтан такой силы, что о нем услышал весь Баку, а эхо донеслось до Тифлиса и Петербурга...
Рос город, росло число городских учреждений. Была создана государственная палата, городская управа при бакинской Думе. Гасан-бек Зардаби, редактор первой азербайджанской газеты «Экинчи» («Пахарь»), писал в связи с предстоящими в 1878-м году муниципальными выборами: «Ради аллаха, во время выборов обращайте внимание не на длинные бороды, широкие кушаки, кованые сундуки тех, кого избираете. В городских присутственных местах разговоры и переписка будут вестись на русском языке. А посему вам следует отдать голоса за честных, порядочных людей, знающих русский язык, дабы они не посрамили нашего имени среди тех гласных, которых изберут христиане (те избирают две трети состава)...».
В городе, который разрастался день ото дня было трудно дышать от зловония. Положение усугублялось тем», что во многих дворах держали скотину. Все больше становилось упряжных лошадей. Часто наблюдались вспышки инфекционных заболеваний. И тогда, в 1878 году начали прокладывать городскую канализацию.
Увеличилось число полицейских участков. Учредили Бакинскую биржу с десятью маклерами. Один из них был старшим. Маклеров подбирали из христиане причем, непременно русского подданства. Создали городской адресный стол. Городская управа решила обновить и улучшить уличное освещение, она даже издала специальный указ об этом. На весь город было всего-навсего 86 фонарей, да и то 72 из них висели на чем попало и только 14 — на врытых в землю чугунных столбах, правда, тоже отживших свой век. Чугунные столбы когда-то подарил бакинскому губернатору заводчик Кокорев. Фонари заправлялись керосином. В соответствии с решением муниципалитета количество уличных фонарей было доведено до 698 штук, для чего понадобилось 35 канделябров, 162 чугунных и 241 деревянный столб, 232 чугунных кронштейна.
На заседаниях городской управы неоднократно принимались решения о мощении улиц и настиле тротуаров. Улицы и впрямь состояли почти сплошь из колдобин и ухабов. Горячо, страстно выступал на этих заседаниях Гаджи Зейналабдин Тагиев, предлагая привести в порядок улицы, разбить площадки, скверы, бульвар. Эти его предложения с энтузиазмом принимались, но все так и оставалось на бумаге. Обратились за помощью к богатеям. Никто не откликнулся. И лишь в 1895-м году Г. Зейналабдин Тагиев ссудил городской управе 750.000 рублей сроком на 35 лет.
Ускоряется строительство общественных зданий. Вводятся штаты дворников во всех кварталах. В 1886 году Тагиев на собственные средства основал в городе пожарное депо.
На Ярмарочной площади учредили «Вечерний» базар. В 1886—1887 годах построили телефонную станцию. «Недельный рынок» — «Базар по пятницам» — до 1884 года располагался вокруг старого мусульманского кладбища. В связи с тем, что на этом месте решили сооружать православный собор («Гызыллы килсеси»), базар перешел на новое место, именуемое «Земля Сафарали» — на пересечении улиц Большая Морская (ныне проспект Бюль Бюля) и Телефонная (улица 28 Мая). Между Молоканским садом (сад им. Хагани) и Биржевой площадью (сквер Азадлыг)[6] по пятницам собирался еще один рынок. Он мешал движению конки, фаэтонов, повозок, портил общий вид и потому его перенесли на другое место. Принялись мостить улицы. Из каменного карьера неподалеку от селения Биляджары доставляли булыжник, а из Красноводска — порфирит.
В Баку обосновалось много банковских контор: завлекали вывески:
«Общественный банк», «Волго-Камский банк», «Русско-Азиатский банк», «Тифлисский дворянский земельный банк», «Тифлисский коммерческий банк», «Северный банк», «Персидский учетно-ссудный банк», «Русский промышленно-торговый банк», «Государственный банк», «Купеческий банк», председателем правления которого являлся Гаджи Зейналабдин Тагиев. Возникло множество финансово-кредитных обществ. Для защиты финансовых, экономических, торговых интересов своих подданных некоторые государства открыли в Баку консульства — английское, немецкое, французское, иранское, турецкое, шведское, норвежское и др.
Бакинские нефтяные магнаты учредили в 1884 году свою организацию — «Совет съезда нефтепромышленников»; это была одна из первых организаций крупной буржуазии в России. Организация отстаивала интересы хозяев перед правительством и вместе с ним расправлялась с рабочими, трудящимся людом. «Совет съезда» обсуждал и выносил решения относительно всего, что касалось нефти. Он выпускал журнал «Нефтяное дело», открыл библиотеку, школу, содержал больницу, аптеку. Это было мощное орудие в руках крупных компаний и монополий. Шесть лет «Совет съезда нефтепромышленников» возглавлял Нобель. а с 1890-го по 1916-й год во главе «Совета» стояли братья Гукасовы, сопредседатели «Каспийского товарищества».
В начале ноября 1887 года Тагиев вместе с пятью другими капиталовладельцами создал акционерное общество конно-железных дорог. В городе началось сооружение конки. Дорога вступила в строй в 1892 году и произвела настоящую революцию в городском транспорте. Акционеры отдали эксплуатацию конки на откуп некоему Мустафе Расулову. Вагоны тащила пара лошадей, на подъемах впрягали третью лошадь.
Конка начинала свой маршрут с площади перед домом Сеида Мирбабаева (площадь Азнефть), шла по Набережной (проспект Нефтяников) мимо лавок персидских купцов, поворачивала на Михайловскую и Меркурьевскую улицы, проезжала между многоэтажным, величественными особняками, мимо нарядных витрин магазинов, носивших громкие имена, мимо пассажей, ресторанов, локант, гостиниц и, миновав фешенебельные кварталы богачей, сворачивала на Мариинскую, а затем на Молоканскую, выезжая на Большую Морскую. Через два квартала она выкатывала на Телефонную, оттуда на Вокзальную и по Балаханской добиралась до Кубинской площади. По Базарной улице, мимо мясных рядов — Гассаб-базары — конка спускалась вниз до улицы Воронцовской. Обогнув типографию Рашада Мирзазаде, географа и редактора-издателя журнала «Мектеб» («Школа»), проехав мимо Колюбакинского сквера, или, как его называли, «Гуру баг» («Бесплодный сад»), через Врангелевскую, оттуда — Ольгинскую и Михайловскую улицы конка вновь выезжала па Набережную, поворачивала вправо и возвращалась к площади перед домом Мирбабаева, завершая свой маршрут.
Другой маршрут, бравший начало у железнодорожного вокзала, пролегал в противоположном направлении: по Телефонной, Большой Морской и Молоканской улицам. Оттуда вправо по Мариинской улице до Гассаб-базары, затем вверх к Базарной улице (здесь, на подъеме, впрягали третью лошадь), по Базарной до Губа-мейданы и еще раз направо по Балаханской улице, доезжая до вокзала, и там замыкал круг.
Конка работала в Белом и в Черном городе, ходила даже до Баилова.
В Баку была конка двух видов — летняя и зимняя. В зимних вагонах окна были наглухо закрыты, летние ходили с открытыми окнами. Проезд в новом вагоне стоил пятак, в старом обходился в три копейки.
С конкой связана любопытная история. Один из бакинских гочу (сорвиголова, наемный убийца) держал козу. Коза с утра до вечера бродила по Базарной улице, по Губа-мейданы, по Шемахинской дороге, совалась в лавки, закусочные, опрокидывала лотки, ела, что хотела, валялась, где попало, и никто не трогал ее из страха перед хозяином. Завидев козу, люди шарахались в сторону, норовили перейти на другую часть улицы — от греха подальше. Коза сделалась местной знаменитостью. Родилось даже крылатое выражение: «коза гочу». Так до сих пор называют того, кто ведет себя нагло и необузданно, чувствуя за спиной грозную опору. Коза отъелась, стала огромной, — не коза, а телка. Однажды она растянулась прямо на рельсах конки, и никто не смел ее потревожить. Вагоны конки останавливались один за другим. Вскоре началось настоящее столпотворение. Кучера и кондукторы стояли в почтительном отдалении, ожидая, когда коза гочу соблаговолит освободить колею. К скопищу подошел городовой и, узнав, в чем дело, изо всех сил пнул носком сапога под жирные ребра животного. Коза, ошалело заблеяв, бросилась наутек...
Мустафа Расулов, взявший на откуп конку, имел в городе несколько караван-сараев, доходных домов, гостиниц и торговую контору. Он заново отстроил старинную полуразрушенную Касумбековскую мечеть на Карантинной улице.
Были в городе и традиционные средства передвижения: тысячи верховых лошадей, всевозможные повозки — арбы и газалаги (одноколки и пролётки), фаэтоны и роскошные кареты богачей. Даже автомобили можно было встретить на бакинских улицах.
...Баку был городом контрастов: золотой поток, словно сель, устремлялся в сейфы, сундуки состоятельных людей, пополняя банки, утекал за границу, а неимущий люд работал в нечеловеческих условиях по десять-четырнадцать часов в сутки за кусок ячменной лепешки.
В городе зарождалась армия людей труда. Опору ее составляли чернорабочие на промыслах — канканщики-землекопы, рывшие нефтяные колодцы, тартальщики и желонщики, вытягивавшие желонками нефть и сливавшие ее в резервуары, чындырщики, собиравшие нефть ветошью с земли и с поверхности моря, парусинщики — те, кто шил и латал паруса. То были самые низы. На ступеньку выше них стояли моряки, механики, каменотесы, каменщики, плотники, штукатуры, маляры, кузнецы и жестянщики, токари, слесари; далее шли мастеровые, затеявшие собственное дело, — канделябрщики, фонар-щики, свечники, фаэтонщики, фургонщики, аробщики, имевшие свой извоз либо работавшие на владельца. Была еще такая профессия — зембильщики. Они изготавливали мягкие плетеные корзины — зембили, в которых разносили провизию с рынков. Зембильщики различались по объему зембиля и соответственно по цене оказываемых услуг. Маленький зембиль стоил гривенник, средний — двугривенный, большой — тридцать копеек. А сколько перекупщиков толпилось на вокзале и на пристани! Вагоны и пароходы прибывали в Баку, груженные огромными корзинами, коробками с гранатом, грушами, яблоками, персиками, апельсинами, алычой, виноградом, абрикосами. В решетах доставляли малину и клубнику, черешню и вишню, кизил и мушмулу. Словом, все разноцветье садов, огородов, баштанов, все ароматы юга заполняли город...
Нефть на промыслах поначалу собирали в бочки. Ее заполняли в бурдюки и на верблюдах доставляли в уезды, селения, самые отдаленные хутора. По караванным дорогам день и ночь названивали бубенцы. Порой таким образом нефть переправляли даже в дальние страны.
Аробщики день и ночь вывозили нефть с промыслов в город — на заводы. Требовалось все больше бочек, и Баку постепенно превратился в огромную бондарную мастерскую. Внутри жилых кварталов — в переулках, на улицах, во дворах от зари до зари клепали бочки. Прохожие то и дело натыкались на зловонные лужи с водой, в которых мочили обручи. Тучи мошек и комаров носились над городом. От Сабунчинского вокзала до Губа-мейданы тянулась улица, которая так и называлась — Бондарная. По обе ее стороны располагались бондарные мастерские. Из-за вонючих луж и непролазной грязи экипажи старались объезжать эту улицу. Дело дошло до того, что местные власти вынесли решение убрать все бондарные мастерские за черту города. Владельцам мастерских был дан срок в две недели.
В конце прошлого века по совету Гаджи Зейналабдина Тагиева владельцы нефтетранспортных судов образовали товарищество, а в начале нынешнего столетия — Кура-Каспийское акционерное общество грузовых и пассажирских перевозок. Пароходы общества пошли по Каспийскому морю, по Куре и Волге, к своим причалам и складам. Основной капитал компании составил два миллиона рублей. Тагиев сам имел торговые, грузовые и пассажирские суда.
В 1900—1902 годах из-за засухи и недорода в центральных губерниях России начался голод. Десятки тысяч безработных и обездоленных потянулись на юг, заполонили Баку. Безработица породила преступность. Участились случаи грабежей и убийств. Власти были вынуждены погрузить на пароходы 15000 «бродяг» и отправить их обратно.
Напряженность нарастала с каждым днем. Безысходная нужда, полуголодное существование, всесилие хозяев, самоуправство чиновничества и собственное бесправие переполнили чашу терпения рабочих. В июле 1903 года началась знаменитая стачка бакинского пролетариата. Около 50 тысяч стачечников вышли на улицы с лозунгами:
«Долой самодержавие!», «Да здравствует свобода!», «Даешь восьмичасовой рабочий день», «Свободу арестованным демонстрантам». Величественный поток тек по улицам и площадям, забастовочный гул сотрясал заводы и промысла. Выступлением рабочих руководил бакинский комитет РСДРП.
Промысловые амбары и заводские, резервуары переполнились нефтью. Некому было таскать ее, некому было грузить «черное золото» на суда. Полиция разогнала моряков, собравшихся в городском саду на митинг. Они ушли за город, стали собираться неподалеку от городской скотобойни — Саллагхана. Здесь их настигли конные казаки. Грузить нефть и прочие грузы на тортовые суда заставляли военных моряков, капитанов, механиков. Забастовка продлилась около трех недель. Под влиянием этой забастовки начались рабочие выступления во всем Закавказье и на юге России.
В тот памятный июль 1903-го года Баку напоминал военный лагерь. Правительство стягивало войска, применяло самые жестокие меры, чтобы усмирить бастующих. Но рабочее движение ширилось и разрасталось.
В самый разгар революции 1905-го года царское правительство и контрреволюционные элементы учинили кровавую армяно-мусульманскую резню, дабы повернуть вспять революционное движение. Убили губернатора Накашидзе, одного из организаторов резни. Обстановка в городе накалилась до предела. И тогда из Петербурга в срочном порядке прислали известного своей жестокостью царского чиновника фон Вана, заместителя министра внутренних дел. Когда нога высокопоставленного палача ступила на перрон бакинского вокзала, все платформы, вокзальная площадь и прилегающие к ней улицы были оцеплены жандармами и конными казаками. Посторонних и близко не подпускали. Даже на крышах домов стояли солдаты. На всем пути следования фон Вана и его свиты по улицам Баку прекратили движение и приостановили транспорт.
Охрана проводила гостя до кареты. Лошади взяли с места в карьер, понеслись, высекая копытами искры из булыжной мостовой. Карета останавливается перед трехэтажным особняком на Воронцовской улице. Вместе с фон Ваном из кареты выходят губернатор и председатель городской управы. У дома номер четыре устанавливают усиленную охрану. Всякое движение в околотке запрещается.
С приездом фон Вана начались массовые аресты. Забастовщики противопоставили силе силу. Не вышли на работу служащие электрической станции. Город остался без электрического освещения. Наутро водовозы не развозили воду, метельщики не подметали улицы. Бросили работу фаэтонщики, фургонщики, аробщики, кондукторы и кучера конки. Закрыли лавки керосинщики, торговцы свечами. Попрятались дворники, город замело мусором. На конки вместо кучеров посадили солдат, но вагоны стояли — не было пассажиров.
Каждое утро, к девяти часам, в сопровождении усиленного эскорта жандармов и казаков к губернаторству подкатывала карета фон Вана. Здесь разрабатывались планы подавления забастовок и усмирения «мятежников». Казачьими нагайками, полицейскими шашками, солдатскими штыками, петлей насилия, тюрем и каторги забастовочное движение временно удушили.
Для того, чтобы оградить себя и свой трон от повторения «беспорядков», Николай II учредил в некоторых городах (Петербург, Москва, Киев, Тифлис, Баку) особые управления — градоначальство. В октябре 1906 года царь подписал указ об учреждении Бакинского градоначальства.
Во главе его встал другой палач — Мартынов. Бесцветные глаза этого крепко сложенного, свирепого вида мужчины источали холодное презрение и равнодушие ко всему живому. Мартынов облачался в полковничий мундир, при этом кончик ножен его шашки на широкой портупее, переброшенной через плечо, волочился по земле, на сапогах позванивали шпоры, на шее сверкал эмалью и золотом орденский крест. Мартынов велел изготовить для себя экипаж необычной формы. Он был очень просторный и с низкой посадкой. На заднем сиденье можно было уместиться троим. Однако чаще всего градоначальник шагал рядом с экипажем, который катился порожняком.
Мартынов был грозой бакинских гочу. Одно имя градоначальника наводило на бандитов страх. Они старались держаться от него подальше. Если же, паче чаяния, приходилось сталкиваться с ним лицом к лицу, гочу смирели, кланялись чуть ли не до земли, а потом вытягивались в струнку. Гочу имели привычку носить высокие, вроде генеральских, папахи из бухарской каракульчи. Мартынов принялся их укорачивать. Завидев гочу, делал знак своему адъютанту, тот срывал с гочу папаху, рассекал ее клинком надвое, нижнюю часть нахлобучивал владельцу на голову, а верхнюю швырял в него, либо бросал на землю.
Градоначальник подчинялся не губернатору, а непосредственно Петербургу. Полномочия имел неограниченные. И всю свою ненависть направлял на подавление революционных настроений. При одном упоминании о стачках и стачечниках он приходил в неистовство. Непокорных подручные Мартынова забивали плетьми до бесчувствия, заковывали в кандалы и засылали в невозвратную даль — на муки и верную смерть.
Иногда Мартынов садился в экипаж и сам, стоя, правил лошадьми. Прохожие в ужасе жались по обочинам. Градоначальство помещалось на углу Михайловской набережной и Садовой, где сейчас расположился республиканский Дом медработников. Одним балконом здание обращено к морю, другим выходит в сторону Губернаторского сада. Жил Мартынов в этом же здании. Днем и ночью у подъезда дежурили городовые. Над парадным входом и на углу перед домом висели большие газовые фонари, и вечерами весь квартал освещался ярким светом...
Для прекращения стачек и подавления «мятежей» крупные нефтепромышленники выделяли через «Совет съезда» на полицейские нужды ежегодно 535000 рублей. При первом же подозрении на «смуту» градоначальство принимало срочные меры. Были, к примеру, такие случаи: в сентябре 1908-го года в бакинское градоначальство поступило из Тифлиса письмо, где сообщалось, что, судя по сведениям, поступившим в канцелярию наместника Кавказа, бакинский житель Гаджи Зейналабдин Тагиев посылает денежные средства в Иран сторонникам революционного движения Саттар-хана и что надобно принять соответствующие меры пресечения. В октябре того же года градоначальство получило еще одно предписание от начальника Канцелярии наместника: «Ряд мусульман на Кавказе, потворствующих революции, помогает иранским революционерам деньгами и оружием. В их числе — бакинские жители Мухтаров и Тагиев, личности весьма состоятельные. Считая для себя честью довести до вашего сведения пожелание господина наместника, прошу Вас установить за вышеназванными лицами негласный надзор».
Градоначальник пригласил к себе Тагиева и Мухтарова, напомнил им о том, что Российская империя связана узами дружбы с персидским монархом. Не следует помогать иранским смутьянам и тем вызывать законное недовольство шаха. Сие может бросить тень на взаимоотношения двух держав.
Тагиев ответил градоначальнику: мы, мол, не оказываем никакой поддержки революционерам. В результате столкновений и междоусобиц погибло много людей. Остались сироты, вдовы, старики. Они погибают от голода, болезней. Мы помогаем несчастным. По шариату, долг каждого правоверного мусульманина — поддерживать обездоленных. Иначе нас назовут кафирами.
...Баку развивался стремительно. В 1906 году на смену керосиновым фонарям пришли электрические светильники. Гаджибаба Ашуров получил в городской управе разрешение на постройку электростанции по Каспийской улице и на установку вдоль улиц столбов для электропроводов. В 1907-м году управа издает специальное постановление о порядке автомобильного движения в городе.
Город, его промысла и заводы напоминали собой гигантскую строительную площадку. Повсюду возводили здания, сколачивали вышки, поднимались заводские и фабричные корпуса. А это, в свою очередь, требовало большого количества древесины — балок, столбов, пиломатериалов. Безостановочным потоком по Волге и Каспию шел из России в Баку лес.
В городе обосновались фирмы, торгующие лесным материалом: «братья Адамовы», «Александр Гаджиев и К°», фирма Мирзоева, и т. п. В 1900 году в Баку имелось 10 огромных дровяных складов, 106 нефтяных компаний, 16 нефтепроводов, 56 механических мастерских.
В начале века заработала хлопчатобумажная фабрика Гаджи Зеналабдина Тагиева. Хозяин построил для рабочих мечеть, а для их детей — школу, из различных мест пригласил учителей, установил для них приличное жалованье, организовал для рабочих вечерние курсы самообразования, открыл аптеку и медпункт. Построил мельницу.
Пустить в ход фабрику оказалось делом нелегким. На это ушло шесть лет неустанных трудов, 5 миллионов золотых рублей. На возведение фабричных корпусов было затрачено миллион 600 тысяч рублей, на технику и оборудование, привезенные из Европы, — миллион 800 тысяч, на строительство мечети, школы, жилья для рабочих, на прокладку дороги ушел не один мешок денег. А сколько средств понадобилось только для того, чтобы «умаслить» царских чиновников в Москве и Петербурге. Если присовокупить сюда все подарки и взятки, выйдет много более пяти миллионов.
Труднее всего оказалось добиться разрешения на постройку фабрики. Завязалась ожесточенная борьба с 28 крупнейшими фабрикантами во главе с «королем русского текстиля» Саввой Морозовым. Их тревожила близость к Баку хлопковых плантаций, в результате чего себестоимость продукции будет намного ниже. Они опасались выпустить из рук рынки сбыта в Иране и Турции, в русском Туркестане. Да и в самом Закавказье бязь неминуемо упадет в цене. Та же самая угроза нависла над рынками сбыта на Ближнем Востоке и в Средней Азии, во всем мусульманском мире.
О сложившейся ситуации проведал бухарский эмир. Он предложил Тагиеву построить фабрику либо в самой Бухаре, либо в Самарканде или Хиве, обещая, что обеспечит производство дешевым и добротным сырьем. Тагиев отклонил его предложение, заявив, что фабрика нужна Баку. Следует отметить, что в конце XIX века, прежде чем строить фабрику, Гаджи Зейналабдин приобрел в Джеванширском уезде 26 тысяч десятин территории, именуемой «Эльдар мюлькю» — «Эльдаров надел». (В сущности, он взял землю в аренду. Но тогда в Азербайджане это выражение было не в ходу, говорили о «купле-продаже»). В первый же год он расширил здесь посевы хлопка с 40 до 250 десятин, урожайность хлопчатника выросла в шесть раз. В деле получения разрешения на строительство фабрики положительную роль сыграл высокопоставленный чиновник из Петербурга по фамилии Ермолов. Как бы там ни было, фабрика была отстроена и пущена в ход. Однако разозленные конкуренты устроили ночью пожар на фабрике. Рабочие своими силами потушили пожар, однако урон оказался значительным. Сгорели склады с готовой продукцией, вышла из строя часть оборудования.
Фабрика Тагиева стала в России одним из предприятий, оснащенных самой современной для того времени техникой. Сюда завезли из Европы две с половиной тысячи различных механизмов. Ткацкие станки закупили в Англии. Предприятие должно было выпускать тридцать миллионов аршин бязи в год. По тем временам это означало миллион 700 тысяч рублей золотом. Бакинская текстильная фабрика, двадцать девятая по счету в России, стала новой отраслью производства в Азербайджане. Она была первым и единственным предприятием подобного рода на всем Кавказе.
К сожалению, этой фабрике разрешили выпускать только бязь. Фабриканты центра России воспрепятствовали выпуску на окраине ситца и других тканей. Продукция фабрики на первых порах продавалась в Закавказье, Туркестане и Персии. Спустя несколько лет бязь с тагиевской фабрики пошла во все мусульманские страны. Ее покупали для погребения покойников, из нее делали покаянное одеяние те, кто совершал паломничество к святым местам — в Мекку, Кербелу, Хорасан. Ведь эта бязь была выткана на фабрике мусульманина руками правоверных рабочих и мастеров.
Раз уж речь зашла об эмире Бухары, коротко расскажем о его дружбе с бакинским миллионером. Еще в девяностых годах прошлого столетия правитель Бухары Эмир Сеид Мир Абдул Ахад-хан ежегодно ездил лечиться на Кавказские минеральные воды. Путь его, естественно, пролегал через Баку, и всякий раз, по дороге на курорт или домой, он со своей свитой на несколько дней останавливался в нашем городе. Он бывал на промыслах, ездил на заводы, на фабрику, интересовался Мардакянской школой садоводства, присутствовал на молениях в Биби-Эйбатской мечети, посещал театр и другие зрелища. Своей резиденцией эмир неизменно избирал городской дворец Тагиева или его мардакянскую дачу.
Эмира, прибывшего из Туркестана, на пристани пароходного общества «Кавказ и Меркурий» встречали местные власти — губернатор и вице-губернатор, начальник порта и военный комендант, командир военного гарнизона, градоначальник, полицмейстер. Причал устилался коврами, развевались флаги; произносились приветственные речи. Эмир усаживался в коляску, выписанную Тагиевым из Европы, — с надувными колесами на мягком резиновом ходу, и в сопровождении эскорта казаков направлялся в резиденцию. Церемония с той же торжественностью повторялась при проводах эмира с бакинского вокзала (особый скорый состав вез его на Северный Кавказ) и при его возвращении в Баку. Иногда для встречи и проводов эмира из Тифлиса приезжал тамошний комендант. В поездке эмира сопровождали русский генерал, русский медик, переводчик по фамилии Шихалибеков, а также десятка два приближенных из Бухары. Во всех торжествах, связанных с пребыванием Абдул Ахад-хана в Баку, участвовал консул Ирана Мирза Мехти-хан.
Приезжая в Баку, эмир завел обыкновение вручать высокопоставленным чиновникам, миллионерам и даже простолюдинам золотые, серебряные ордена и прочие награды Бухарского эмирата. Гаджи Зейналабдин Тагиев, к примеру, и его тесть генерал-майор Араблинский получили золотой орден «Восходящей звезды» первой степени. Гаджи получил в подарок от эмира золотые часы большой ценности с теплым посвящением, выгравированным на внутренней крышке. Эмиру пришлась по вкусу тагиевская коляска на бесшумном резиновом ходу. Тагиев подарил ее правителю вместе с парой дорогих рысаков и кучером в придачу. Правда, кучер заскучал в Бухаре и вскоре вернулся в родной Баку...
Пустив в ход фабрику, Тагиев решил расширить ткацкое дело в Закавказье и отправил в Тифлис Алескер-бека Махмудбекова, поручив тому арендовать землю. Вскоре по улице Михайловской выросло здание еще одной тагиевской фабрики, выпускающей бязь. Сырьем ее снабжали западные районы Азербайджана, занимающиеся хлопководством. Транспортные расходы были минимальными, а себестоимость продукций низкой
В начале XX века в Баку насчитывалось уже двести с лишним крупных и мелких заводов, фабрик, всевозможных мастерских. Однако этот крупный промышленный город все еще освещался керосиновыми фонарями. Электрическое освещение имелось на нескольких центральных улицах: Николаевской, Великокняжеской, Ольгинской, Торговой, Телефонной, да еще на набережной. Когда к стачечникам присоединялись рабочие электростанции и уличные фонарщики, продавцы свечей и владельцы керосиновых лавок ликовали: их товар расхватывали с ходу.
Бывший главный архитектор городской управы Зивер-бек Ахмедбеков говорил, что по темпам развития Баку представлял в то время уникальное явление. Он расцветал и хорошел буквально на глазах.
Государственный сенат утвердил герб города. В мае 1900-го года состоялась закладка фундамента Бакинской городской думы (ныне здание исполнительной власти города Баку). Это красивое, величественное здание стало достопримечательностью города. Автор проекта — архитектор Гославский — щедро проявил свой талант, а городская управа не поскупилась на средства. Наместник Кавказа утвердил проект. Строительство здания обошлось в 400 тысяч рублей. Чтобы украсить фасад, из Италии доставили красный декоративный кирпич, цветной мрамор. Городская управа, учрежденная в 1870-м году и с тех самых пор помещавшаяся в двухэтажном доме у Двойных крепостных ворот, в 1904-м году переехала в свое новое здание — особняк у Ширванских ворот.
В некрологе, который был посвящен Гославскому, скончавшемуся в том же году, подчеркивалось, что здание городской думы — плод неистощимого вдохновения и блестящего таланта. Маститый зодчий — автор проекта здания мусульманской женской школы в Баку, ряда других представительных бакинских построек конца XIX — начала XX века.
Бакинская управа считалась одной из самых богатых городских управ России. Городской голова в Тифлисе — административном центре Кавказа, где находилась резиденция наместника, — получал ежегодно 4 тысячи рублей жалованья. В то время как бакинские миллионеры из хвастовства перетянули к себе из Курска в качестве городского головы Раева, прельстив его жалованьем в 20 тысяч рублей. Для сравнения заметим, что в Петербурге — столице империи — даже чиновники самого высокого ранга получали не более 15 тысяч рублей. Кичливая щедрость «отцов города» служила неистощимым объектом насмешек фельетонистов.
Раев потянул за собой земляков из Курска, устанавливая для них высокие оклады. Все, что требовалось городскому хозяйству, заказывалось курским заводам. Однажды на заседании городской думы зашла речь о санитарном состоянии общественных туалетов. Решили установить в них традиционные на Востоке кувшины для подмывания — афтафа. Слово взял гласный думы Кербелай Исрафиль Гаджиев, по прозвищу Энгюштер («Колечко»). «Господин Раев, — сказал он, — хорошо было бы заказать афтафа на одном из заводов в Курске. И кстати, вот уже четыре месяца, как скончался шейх-уль-ислам, мусульмане остались без духовного пастыря, может, вы выпишете из Курска нового шейха?..».
Дом Кербелай Исрафила на Шемахинской дороге, в котором сейчас помещается орган исполнительной власти Ясамальского района, — подлинный памятник архитектуры. Насколько лаконичен и выразителен внешний вид здания, настолько же изящно его внутреннее оформление. Особняк выстроен в стиле модерн.
А прозвище свое Кербелай Исрафиль «заработал» после того, как преподнес супруге губернатора бриллиантовое кольцо. В газетном фельетоне о выборах в Бакинскую думу ему посвятили следующие строки:
В думу выборы идут,
Новый гласный тут как тут.
Получил местечко
Исрафиль Колечко...

Лицом к лицу со зданием думы, на противоположной стороне Николаевской улицы стояла русская женская школа святой Нины. Перед Губернаторским садом возвышалось семиэтажное владение Мирзабекова. Он отстроил его всего за несколько лет. Ранее здесь лепились друг к другу полуразвалившиеся лачуги. Их владельцам щедро заплатили, переселив на новое место. Лишь один — Гаджи Зульфугар Манафов, наследник Гаджи Гарабалы, наотрез отказался продавать свой отцовский дом. Мирзабековы пустили в ход уловки, стали подыскивать посредников, сулили немалые деньги. Все оказалось тщетным: домовладелец заявил, что настоящий мужчина никогда не продаст пришлому люду дедовский очаг. Деньги — грязь. А на этом месте я мол, построю такой дом, который затмит ваши семь этажей. Он действительно выстроил вместо старого дома трехэтажный особняк, который смотрелся лучше мирзабековской громадины. С улицы особняк кажется узеньким, зато он широк и просторен со стороны двора. Там, где сейчас двор, стояла баня Гаджи Зульфугара. В растворе на первом этаже, выходящем на улицу он держал небольшую лавку, предлагая покупателям самые свежие ягоды и фрукты — яблоки, груши, лимоны, апельсины, чарджойские дыни, виноград.
Многоподъездное владение Мирзабековых, развернувшееся по фасаду почти на целый квартал, — построено в ренессансном стиле с широким использованием элементов классицизма. Фундамент дома был заложен в 1911 году, а строительство завершено в 1915-м. Увидев, что первая мировая война затягивается и обстановка становится все более сложной, непредсказуемой, хозяева продали дом Мусе Нагиеву за миллион двести тысяч рублей золотом, деньги перевели в американские банки, а вскоре и сами перебрались в Нью-Йорк.
Жилой дом по другую сторону переулка возведен в течение одного года — 1893—1894. В этом трехэтажном особняке останавливался иранский шахиншах Музафереддин, посетивший Баку по пути в Европу. Дом выстроен в стиле классицизма с элементами модерна. А замыкает этот квартал каменное чудо, подлинный памятник архитектуры начала XX века. Это дом братьев Садыховых, возвышающийся у крутого спуска к морю по Садовой улице. Дом находился перед старым кладбищем, и, говорят, многие недоумевали: «Ай Кербелай, что за неудачное место ты выбрал, швырнул на ветер целое состояние». Садыхов отвечал друзьям: «Не мелите чепухи, место преотличное, вон губернатор разбил для меня сад под окнами дома». В архитектуре дома органично использованы восточные и азербайджанские национальные традиции.
Немного выше, на скалах Чемберекенда, построил свой трехэтажный особняк, похожий на корабль, Казиев. На следующий день после переезда слуга сообщил хозяину, что кто-то открыл ночью ворота, забрался во двор и унес колеса с фаэтона. Услышав об этом, Казиев заспешил на биржу, нашел маклера и в тот же день продал особняк... Его спросили: «Не жалко дома? С таким старанием строил». Тот ответил: «Хотелось привести околоток в божеский вид, убрать отсюда скотные дворы, открыть лавки, мастерские. Занять людей ремеслом, дать им кусок хлеба. Но уж коли в махалле[7] воруют колеса, которые ничего не стоят, то и жить там не стоит».
Неподалеку от особняка Казнева возвышалось одноэтажное, с высоким бельэтажем и террасой, здание школы «Сафа» («Благодать»). Здесь, в Чемберекенде, сосредотачивалась едва ли не треть всех двухколесных арб, на которых развозили по городу грузы. В любом дворе было по две, по три, а то и по пять таких телег. Они выстраивались под вечер бок о бок, нескончаемыми рядами. Не успевали сгребать навоз. Здесь же держали крупный рогатый скот, коз и овец. На склонах за Чемберекендом колосились пшеница, ячмень.
Там, где начиналась Большая Чемберекендская улица, возвышался трехэтажный доходный дом и баня Ага Гадирова. Нижний этаж дома занял под лечебницу доктор Мамед-Рза Векилов. По четвергам он принимал бесплатно, с бедняков денег не брал, выписывал им лекарства за свой счет. В прилепившемся к этому особняку двухэтажном доме находилась школа «Саадет» («Счастье»), потом ее перевели в другое помещение. В этом районе выделялись две улицы, имеющие жизненно важное значение для всего города, — Водовозная и Колодезная. Отсюда из колодцев, пробитых в скальном чемберекендском грунте, брали питьевую воду и развозили ее в бочках по городу. В непосредственной близости от этих улиц привлекают внимание два известных строения: дом Абдулхалыга Ахундова на пересечении улиц Мехти Гусейна и Буньят Сардарова и особняк Миронова, выходящий в сад Мирзы Фатали Ахундова. Оба дома — великолепные архитектурные образцы.
Для развлечения «сливок» бакинского общества построили павильон из дерева. Его оштукатурили, выбелили и назвали «Белым клубом». Помещался он близ Ширванских крепостных ворот. Как-то ночью, когда дул сильный «хазри», знаменитый бакинский норд, случился пожар и павильон сгорел дотла. Подозревали, что «Белый клуб» подожгли нарочно. Здесь собирались заядлые картежники. Богатей, щеголи, гочу, шулера всех мастей собирались под крышей клуба и развлекались тут до утра. Конечно, не обходилось дело без потасовок.
После того, как «Белый клуб» сгорел, местные толстосумы выпросили у городской управы часть Губернаторского сада для постройки летнего клуба. Проект поручили архитектору Тер-Микелову. Его даже откомандировали на Лазурный берег — в Монте-Карло, чтобы он присмотрелся к тамошней филармонии, ознакомился с ее проектом. И соорудил нечто подобное здесь, в Баку. Считалось, что филармония в Монте-Карло по своей красоте занимает одно из первых мест в Европе. От здания к морю вереницей спускаются девять площадок — террас. Тер-Микелов вернулся из Монте-Карло, переполненный впечатлениями и замыслами. Летний клуб построен на пересечении Николаевской и Садовой улиц. Фасадом он обращен на дом братьев Садыховых, в профиль смотрит на здание Мариинской русской женской гимназии, построенной Тагиевым, а также на дворец Дебура, управляющего делами бакинской конторы Ротшильда. (Впоследствии он продал этот дворец нефтяной компании «Кавказское товарищество»). Сейчас здесь находится Музей изобразительных искусств имени Р. Мустафаева.
Рассказывают, что глава этого акционерного общества, миллионер Гукасов, упросил архитектора сделать так, чтобы из дворца, где он проживал с семьей, было не только слышно, но и видно все, что происходит в летнем клубе. К тому же, ему не хотелось, сидя на балконе, «любоваться» немой стеной. Просьбу миллионера уважили и поступили довольно оригинально. Обычно сцена в зрительном зале «смотрит» на главный вход. В филармонии, то есть в летнем клубе, вход в зрительный зал находится сбоку от сцены, а сам зал повернут задом к глухой стене на Садовой улице. Так что из окон и с балкона бывшего дворца Дебура, как на ладони, видна сцена летнего клуба.
Правда с этого балкона нефтяным магнатам приходилось наблюдать и другие сцены. Однажды во время многодневной стачки бакинского пролетариата сюда стеклись тысячные толпы забастовщиков, и капиталистам не оставалось ничего иного, как подписать договор с рабочими, удовлетворив большинство их справедливых требований.
Стараясь досадить друг другу, миллионеры возводили в городе дворцы — роскошные, величественные чертоги. Все они разительно отличаются один от другого и каждый по-своему прекрасен.
За короткое время в Баку воздвигли несколько культовых сооружений — храмы, мечети, соборы: Тазапирскую и Голубую, или Аждарбековскую, мечети, Будаговскую церковь, лютеранскую кирху, православный собор.
Храм Александра Невского, или, как его называли, «Гызыллы килсеси» («Золоченая церковь»), поднялся на высоком холме в центре города. Золотые купола ослепительно сверкали под солнцем. Они были видны за десятки верст. Капитаны кораблей определяли в море направление по главному куполу, венчавшему храм.
Александр III, отпустивший ассигнования на сооружение в Баку монументального кафедрального собора, поставил условие, чтобы собор был исключительным по роскоши и красоте. Посовещавшись, зодчие решили строить храм, похожий на церковь в Новом Афоне, но во всем превосходящий ее. Сам академик Марфельд был назначен главным архитекторов. Из Нового Афона привезли чертежи, рисунки. Когда проект был почти готов, выяснилось, что средств отпущенных царем, маловато. Начался сбор пожертвований. Из двухсот тысяч рублей, собранных в Баку, сто пятьдесят тысяч рублей пожертвовали мусульмане.
В начале октября 1883-го года Александр III с женой и двумя сыновьями, в сопровождении огромной свиты, прибыл из Тифлиса в Баку. Вокзал был подготовлен к торжественной церемонии: всюду ковры, море цветов, стены расцвечены флагами, на заборах, на плоских крышах одноэтажных привокзальных строений пылали светильники, расставленные в нескольких аршинах друг от друга. По одну сторону выстроились миллионеры, дворяне, купцы, по другую — высокие гражданские и военные чины. Сплошной стеной стояли солдаты с оружием наизготове. От населения города приветствовать царя уполномочили Гаджи Зейналабдина Тагиева.
Царский поезд остановился у перрона. Немного погодя в дверях вагона показался император в военном мундире. Все обнажили головы. Кроме Тагиева. Губернатор настойчиво прошептал ему что-то на ухо, но он не обратил внимания. В окружении губернатора, городского головы, «отцов города» Тагиев подошел приветствовать царя. Тот недовольно уставился на его папаху и спросил:
— Ты чей подданный?
«Подданный вашего величества», — зашептал Тагиеву губернатор. Но Гаджи Зейналабдин ответил по своему разумению:
— Я подданный Российской империи.
Александр III спустился на привокзальную площадь и сел в царскую карету.
Бакинский плотник Муталлиб-киши— очевидец описываемых событий — с интересом рассказывал:
За три дня до приезда царя глашатаи обошли все кварталы города с вестью о том, что его величество император всероссийский изволят пожаловать в Баку. В объявленный день народ с раннего утра заполнил Балаханскую, Базарную улицы и Кубинскую площадь, по которым должен был проследовать царский экипаж. В то время по обе стороны этих улиц тянулись невзрачные одноэтажные домишки. От вокзала и до старого мусульманского кладбища по улицам разостлали ковры, паласы. На крыши водрузили факелы. Они полыхали вовсю. Вдоль проезжей части выстроились солдаты!. Народ прижимался к стенам, толпился за спинами солдат. Впереди стояли русские, за русскими — инородцы. Все с нетерпением ожидали появления царя.
Вдалеке показалась сияющая золотом и серебром карета императора. Она направлялась к Кубинской площади. Позади кареты ехали казаки, по бокам ее окружали жандармы. Прочие следовали на расстоянии. Вдруг сквозь строк-солдат прорвался старик-мусульманин с пылающим факелом в руке. Он бросился бежать впереди кареты. Казаки, пришпорив коней, мгновенно взяли его в кольцо.
Увидев это, царь велел остановить карету и приказал подвести старика. Старик бросился на колени, подал августейшей особе челобитную. Переводчик, просмотрев ее, доложил суть дела. Император милостиво улыбнулся и что-то поручил своему адъютанту. Старика отпустили. Позже выяснилось, что он подал жалобу на собственного сына. который вышел из-под отцовского повиновения, отказывает в помощи престарелым родителям. Парень служил чиновником в городской управе. Позже сочинили легенду, будто император пожаловал старику чин, на класс выше, чем чин его сына, дабы тот впредь слушался родителя, не смея нарушить табель о рангах.
Карета приближалась к месту старого мусульманского кладбища. Здесь уже - был вырыт огромный котлован под фундамент собора. Крыши близлежащих домишек были усыпаны людьми. Карету встретили рукоплесканиями и криками «Ура!». Царь в сопровождении двух священников спустился в котлован. Царю поднесли золотой слиток в виде небольшого кирпича. Тотчас начался молебен. Царь обтер кирпич полой своего мундира и заложил его в кладку собора. Туда же рукой императора были заложены подношения бакинских миллионеров — ларцы с драгоценностями, дубовые ящики с империалами, бронзовые сосуды с золотом и серебром. Царь поместил в тайник слиток, где обозначалась дата строительства храма. Напутствуемые молитвами «святых отцов», каменщики заделали тайник.
Наутро гонцы — кто пешим, кто верхом на осле или верблюде — разнесли по улицам и базарам новую весть: эй, люди, слушайте и расскажите тем, кто не слышал. Царь-батюшка, явив высочайшее милосердие, помиловал арестантов. Завтра он сам выпустит их из тюрьмы. Каждый, кто хочет, может посмотреть на это.
Уже с рассвета вокруг центральной городской тюрьмы, что находилась между Губа-мейданы и Кемюрчю-мейданы, началось столпотворение. Муталлибу — он был тогда совсем мальчишкой — удалось пробраться поближе. Царская карета, окруженная эскортом казаков, остановилась у чугунных ворот тюрьмы. Из кареты вышел император. Это был грузный, внушительного вида мужчина с рыжей бородой. Глаза у него сверкали. Он сделал знак. С лязгом отворились огромные железные ворота. Заключенных по одному стали выводить на Ганлы-тепе — Кровавую горку. Они шли, согнувшись, и все старались прижаться к стене. Видно, уж очень грозным показался им облик «милосердного» царя-батюшки.

В этот день муллы, собрав народ в мечетях, возносили молитвы за здравие самодержца российского, его семьи, потомков, желали царской династии и ее трону незыблемости и долголетия. Не прошло и месяца после этой «амнистии», как жандармы отправились по домам, вылавливая всех, выпущенных царем на волю и за «непослушание» водворяя их обратно в тюремные камеры.
На третий день пребывания в Баку царь с членами семьи отправился осматривать нефтепромысла. Нефтяные магнаты встретили их в Сабунчи хлебом-солью. Царская фамилия прошла под пышной разукрашенной аркадой. Одну из арок изготовили из промыслового оборудования. Августейшие гости осмотрели нефтехранилище братьев Нобель, затем насосную станцию и три мощные нефтяные скважины Шамси Асадуллаева. Подле одной из них громоздились выброшенные фонтаном куски породы. Не верилось, что эти камни выброшены из недр земли силой газа.

Нефтяные тузы соорудили для приема императора и его семьи два специальных павильона — один был убран на европейский манер, другой сделан в виде восточного шатра. Невдалеке от павильонов выстроили рабочих и местных жителей. Они приветствовали августейших особ ликующими возгласами. Когда гости уселись за роскошно сервированным столом, полог откинули, чтобы продемонстрировать фонтанирующую скважину. Выпив чаю и отведав сладостей, царь с семьей направился к восточному шатру. Дорогу, которая вела к нему, устилали редкие, бесценные ковры. Внутри шатер был увешан золотой парчой.

По возвращении в город состоялся торжественный обед. Александр III поблагодарил бакинцев за прием и еще раз особо наказал соорудить собор достойным образом. На следующий день он покинул Баку.

Производитель работ по возведению церкви, архитектор Гославский, трудился денно и нощно, не жалея сил. Однако строительство затянулось на десять лет. Церковь освящали уже после кончины Александра III.

Интересная деталь: для того, чтобы соборные колокола издавали звучный, внушительный и в то же время мелодичный звон, потребовалось сплавить с бронзой, из которой они отливались, несколько пудов золота и серебра. Опять начался сбор «даров» от местного населения. Женщины отдавали пояса, браслеты, кольца, броши, ожерелья, мужчины — наборные уздечки, золотые и серебряные ножны для кинжалов и мечей, дарили серебряную утварь. В результате мусульмане опередили всех по количеству «даров» для православного собора. Колокола отлили на уральских заводах. Самый большой колокол весил сотни пудов. С большим трудом за несколько месяцев доставили его в Баку. С не меньшими усилиями подвесили на колокольне. По кромке колокола славянскими письменами были выгравированы строки из священного писания, в верхней части — изображения апостолов с крестом, евангелием, голубем, факелом в руках. Внутренность колокола блестела, как зеркало, глазам было больно смотреть. Меньшие колокола также представляли собой подлинные произведения искусства. Все колокола — от мала до велика — подвесили геометрически пропорционально.

В дни церковных праздников — Вознесения, Пасхи — могучий колокольный звон разносился на многие версты от собора, его подхватывали колокола Других храмов и церквей, придавая торжественному богослужению еще большую величавость.

В пасхальные дни главный купол собора освещался иллюминацией. Во время этой церемонии вокруг собора скапливались толпы горожан. Останавливалось движение на улицах. Верующие и просто любопытствующие заполняли проезжую часть улиц, тротуары, балконы и крыши домов.

Начинался колокольный звон, православные становились на колени, крестились, произносили вслух слова молитвы. Звонарь, человек весьма искусный в своем деле, старался вовсю. Колокола вызванивали протяжно-печальную, умиротворяющую мелодию. Она проникала в самое сердце, наполняя его тихой, светлой грустью.

Во всем городе был только один человек, который мог, взобравшись на главный купол храма, почистить его и развесить электрические гирлянды. Никто, кроме него, не смел браться за это рискованное дело. Он медленно взбирался наверх по железным скобам, закрепленным в стене во время сооружения «Гызыллы килсеси». Поднимался неторопливо, с остановками. Когда он достигал купола, народ приходил в волнение. Затухал колокольный звон. На площади воцарялась напряженная тишина. Словно хоронили кого-то.

Человек проходил по скобам под купол и продолжал, невидимый, карабкаться по его внутренней стороне. Казалось, вот-вот сладится он вниз с головокружительной высоты. Женщины, девушки, старики вставали на колени и, крестясь, возносили к господу слова молитвы.

Когда человек наконец показывался из-за маковки купола, у огромной толпы вырывался непроизвольный вздох. Люди приходили в шумный восторг, осеняли себя крестным знамением. Снова принимались звонить в колокола, величавая музыка разносилась окрест. Протерев ветошью купол, человек развешивал на нем гирлянды электрических лампочек.

Затем он проходил свой смертельно опасный путь в обратном направлении. И вновь с восторгом и страхом следили за ним тысячи глаз.

Как только он спускался на землю, православные с ликованием окружали своего кумира. На лицах сияли улыбки, у многих из глаз катились слезы радости. Люди не верили тому, что видели своими глазами. Человек поднялся по отвесной стене и, облазив весь купол, благополучно спустился на землю. Будто свершилось чудо. Будто сам Иисус Христос, распятый на кресте, ожил и вознесся в небеса, а затем спустился с небес и предстал перед народом. Каждый старался подобраться поближе к смельчаку, побывавшему под куполом, прикоснуться к нему, поцеловать полы его одежды. Сыпались пожертвования.

В церковные и прочие праздники священнослужители в парчовых и шелковых ризах шествовали в собор во главе с архиереем. Соборный причт жил неподалеку. До самого входа в собор от ворот их дома был положен асфальт. По асфальту тянулись ковровые дорожки. В Баку было тогда всего два заасфальтированных участка: один — у «Золоченой» церкви, другой — перед зданием, где расположилось градоначальство. Длина каждого участка составляла примерно 500 метров.

Собор имел свои лавки, гробовую мастерскую. Здесь продавали убранство для погребения усопших, иконы, лампадки. лампадное и деревянное масло, свечи, восковые цветы и пр. Внутреннее убранство собора поражало роскошью: множество икон божьих угодников в золотых и серебряных окладах, иконостас, алтари и царские врата отчеканены из серебра с позолотой. Все это лучилось, сияло, мерцало, когда во время вечернего богослужения загорался свет золоченых люстр и бесчисленных канделябров. Пели женский и мужской хоры.

Когда с наступлением сумерек на главном куполе собора вспыхивали электрические лампочки, по небу разливалось чудесное, разноцветное сияние. Кресты на куполах сверкали в вышине, пронзая бесконечную темноту золотыми лучами. В недосягаемых просторах небес рождалось зрелище, похожее на сказку, на поэтическую легенду. Раздавался колокольный звон. Казалось, наступило второе пришествие, и сам Мессия, Иисус, сын непорочной девы Марии, созерцает землю, окутанный божественными лучами. Все это было чрезвычайно красиво и возвышенно.

В непосредственной близости от собора разрешалось строительство зданий, выразительных в архитектурном отношении. Однако они не должны были превосходить собор по высоте. Кстати, в свое время, еще в самом начале восьмидесятых годов, городская управа предложила построить на месте старого мусульманского кладбища мечеть. Дума даже вынесла по этому поводу специальное решение. Но дело затянулось, и в конце концов на этом месте поставили Александро-Невский собор.

Позже, на значительном расстоянии от православного собора, поднялась мечеть с двумя минаретами «Таза пир» («Новое святилище»). Она была построена на средства Набат-ханум, дочери Ходжа-бека, оставленные ей в наследство отцом и мужем. Профессор Рагим-бек Джафаров поведал любопытную подробность из истории сооружения Тазапирской мечети. В ту минуту, когда оставалось завершить кладку, заделать последний камень на главном куполе мечети, каменщик отложил в сторону свой мастерок. Послали за Гаджи Зейналабдином Тагиевым, рукой которого был уложен первый камень в фундамент мечети. «Первый каменщик» заложил ее, ему же принадлежала честь ее завершения.

Гаджи приехал, завершил кладку и щедро одарил строителей: дал пять сотенных мастеру, по полсотни — подмастерьям, по четвертной — чернорабочим.

Набат-ханум похоронена здесь же. Ее могила — справа от главного входа. Набат-ханум широко занималась благотворительностью и не скупилась на пожертвования. Значительную денежную помощь она оказала при сборе средств на строительство Бакинского водопровода.

Голубую мечеть по Красноводской улице построили на средства Аждар-бека. Ее возвел известный архитектор Зивер-бек Ахмедбеков.

На углу Персидский и Первой Ганлытепинской в переулке напротив бани возвышается ахундовская мечеть без минарета.

 

2. РАСПОЛОЖЕНИЕ БАКУ И ЕГО ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТИ

Берег Бакинской бухты на востоке начинается с Зыхской косы и тянется до Шиховской косы на западе общей протяженностью 24 километра. Между ними располагались десятки причалов, несколько судоверфей и судоремонтных заводов. С городских причалов, что находились в средней части береговой бухты, грузили на пароходы всевозможные товары — мануфактуру, зерно, муку, соль, чай и сахар, кишмиш, сухофрукты, орехи, миндаль, фрукты и овощи, дерево, железо, медь, уголь. В этой же части располагались таможня и пассажирские причалы. Здесь отстроили свои судоверфи и ремонтные мастерские братья Дадашевы и компания «Кавказ и Меркурий». На несколько километров протянулись их торговые склады, нефтехранилища, лавки.

На Меркурьевской улице позади театра Тагиева помещалось около двадцати дровяных складов; здесь продавали доски, столбы, балки, дверные и оконные рамы, можно было дешево купить подводу дров. Причалы носили имена их владельцев или компаний: причал Имамверди, адамовский причал и пр.

Часть бухты, начиная с Черного города и охватывая Белый голод, тянется до мыса Солтан, до Зыха. В этой части было 43 причала... Все они принадлежали частным лицам или компаниям; с этих причалов грузили на суда жидкое топливо — мазут, нефть, бензин, машинные масла. Здесь же размещались нефтеперерабатывающие, нефтеочистительные заводы, множество нефтехранилищ, резервуаров для хранения бензина, кислотный, медеплавильный, чугуноплавильный и другие заводы, одна судоремонтная верфь. В этой части города и днем было темно от сажи и копоти, которые сыпались сверху, черный дым, едкие испарения застили небо. Здесь даже воробьи и чайки, кошки и собаки принимали одинаковую черную окраску. Столь же безнадежно унылы, черны были дома и стены. На каждом шагу в небо устремлялись гигантские заводские трубы, день и ночь изрыгая черные клубы дыма, отбрасывая на землю зловещие тени. И, куда ни взглянешь, — по земле, по небу, вдоль заборов, стен— тянулись трубы всевозможных размеров, диаметров: они скрещивались, переплетались, образуя причудливые арки, громоздились друг на друга...

Восточная часть бухты начиналась от Баиловской косы и тянулась до Нафталана — Биби-Эвбата. Здесь с одиннадцати причалов грузили на суда нефть, дерево, цемент, мазут, а в зимние месяцы суда становились на ремонт. У причалов стояли пароходы, парусники, танкеры, пассажирские суда, баркасы, лодки каспийских рыбаков...

В Бакинской бухте швартовалось множество кораблей,. Судоходство развивалось столь стремительно, что годовой объем грузоперевозок по Каспию вскоре достиг трех-четырех миллионов пудов. По морским перевозкам Баку занимал одно из первых мест в России.

Если промышленные районы города зачастую напоминали преисподнюю, то центр хорошел и благоустраивался на глазах. В облике и названиях улиц, домов, в одежде бакинцев причудливо переплетались черты Европы и Азии. Гостиницы назывались не как-нибудь, а непременно «Метрополь», «Старая Европа», «Мадрид», «Новая Европа», «Тебриз», «Леон», «Марсель», «Дворцовые номера»...

Столь же пышными были названия ресторанов и увеселительных заведений города: «Шамс» («Солнце»), «Мубарек» («Благословенный»), «Стамбул», «Исламийе», «Новый свет», «Чикаго», «Тегеран», «Чанах гала», «Новбахар», «Анатолия», «Греция», «Дарданеллы» и т. д.

Не менее оригинальными были и названия бань: «Эрмитаж». «Фантазия», «Сархан», «Тоюг йеян». Часто бани назывались по имени владельцев: мироновская, ахундовская, кадыровская, молоканская и пр. Баку славился своими магазинами: «Драгоценности», «Блестящий», «Ковры», «Парча», «Шелк». Названия многих магазинов вызывали улыбку: «Назназы» («Кокетка»), «Гаджи, бери бах» («Гаджи, оглянись»), Молодежь проводила время в клубах— «Эдисон», «Эрмитаж», «Арманс».

Базарная улица — это видно и по ее названию — была оживленным торговым центром, по ту и по эту ее стороны тянулись бесчисленные ряды лавок и каравансараи. Лавки шорников, бакалейщиков, торговцев мануфактурой, башмачников, красильщиков, шапочников, свечников, чуречников, продавцов кебаба, джыз-быза, лаваша, хаша бывали открыты до полуночи.

Аромат аппетитных блюд разносился по всему кварталу. Хозяева из кожи вон лезли, чтобы угодить клиентам: «Господин, пожалуйте...», «Господин, чем могу служить», «Приятного аппетита, господин», «Приходите каждый день», вы нас осчастливили своим посещением»...

В нескольких местах, особенно на Базарной улице, расстелив соломенную подстилку и усевшись на тюфячок, писари-мирза за копейку сочиняли письма для амшари — иранских рабочих.

Балаханская улица, берущая начало у Сабунчинского вокзала, была до Губа-мейданы усеяна лавками мелких ремесленников. Здесь же располагались со своим товаром бакалейщики, торговцы мануфактурой, кондитеры и пекари.

В девяностых годах на Балаханской улице было построено несколько представительных зданий: домовладение крупного купца Асланова, дом Исабека Гаджинского на пересечении Мариинской и Балаханской, чуть подальше от него огромное здание, принадлежавшее нефтепромышленнику Рзаеву, — тогда в нем размещалось турецкое консульство. На углу Балаханской и Красноводской улиц выросло великолепное здание гимназии (постройка 1911—1912-го годов). Сейчас в нем находится четвертая городская клиническая больница имени Фуада Эфендиева...

В городе имелось несколько пассажей: «Фруктово-овощной пассаж», «Продуктовый пассаж», «Рыбный пассаж, «Тагиевский пассаж», «Пассаж Калантарова» и пр.

Свои названия были у окраинных городских слободок: Чемберекенд, Даглы мехеллеси (Нагорная слободка), Сонбала ачыглыгы (Пустырь Сонбалы). Мамедали мехеллеси, Ганлы-тепе (Кровавый бугор). Завокзальная, Молоканская слободка. Мусульманские Кишлы, Извозчичья слободка и т. п.

Каждая пядь городской земли продавалась на вес золота. Из-за земли часто случались конфликты, доходившие до кровопролитий. В судах рассматривали сотни дел и жалоб по имущественно-земельным вопросам.

Иной владелец заложит землю в банке, возьмет денег под проценты и начинает строить дом. Отстроит первый этаж и опять закладывает его в банке. Берет деньги на определенный срок, погашает прежний кредит и продолжает строительство. Отгрохает таким образом целый дворец и становится владельцем доходного дома, начинает качать прибыль. Закладывали также квартиры, лавки, магазины.

Богатей сооружали на крышах дворцов величественные купола, оповещая весь свет о солидности своих капиталов.

На некоторых зданиях красовалось сразу несколько куполов, и каждый купол будто бы символизировал нажитый миллион. Если в доме случалось какое-нибудь торжество — свадьба, день рождения — над центральным куполом взвивался штандарт. У каждого толстосума был свой штандарт. В обеденных залах этих роскошных чертогов отводили специальное место для оркестра, чтобы музыканты услаждали слух званой публики.

Внезапно разбогатевшие нефтяные магнаты сорили деньгами направо и налево, зачастую проматывая огромные состояния. Богатыми считались жители и выходцы из селения Балаханы, где обширные нефтяные пласты располагались буквально на каждом шагу.

На оживленных перекрестках шофер нажимал на клаксон, предупреждая прохожих. Балаханцу это весьма понравилось. Он крутил свой ус и надменно поглядывал по сторонам. Выехав из центра, шофер перестал сигналить. «Ты почему не нажимаешь на эту зурну?» — обратился к нему простофиля. Шофер отвечает, что каждый сигнал стоит денег. «Ничего, я заплачу, играй!». Так, «с музыкой», они и въехали в Балаханы. Настало время рассчитываться. «Сколько я тебе должен?» — спрашивает балаханец. «Четвертной за машину, тридцать пять рублей за зурну». Выворотил балаханец карманы, но расплатился за удовольствие с лихвой. Обступили его односельчане, расспрашивают, что да как, да сколько заплатил за поездку. Балаханец отвечает: «Сама машина дешевая, да зурна у нее больно дорогая».

Рассказывал Джалилов и другую историю: приехали как-то трое балаханцев, чтобы посмотреть на постановку «Асли и Керема» в театре. Сели в первом ряду партера. Когда Гара-Кешиш нарушив обещание, отказывается отдать дочь замуж за Керема, один из балаханцев бросается на сцену и под хохот зрительного зала приставляет револьвер к виску перепуганного актера: «Ах ты, собачий сын! Как это не отдашь?! Живо соглашайся, не то я из тебя все кишки выпущу!..».

В то время было модным давать прозвища: Агшалварлар (Белоштанники), Косалар (Безбородые), Бозбашйейянляр (Любители бозбаша)[8], Эличомахлылар (Люди с плетками), Бидж - Зейналабдин (Зейналабдин-Пройдоха), «Спасибо» - Зейналабдин и т. д.

У прозвища «Спасибо» интересная история.

В конце XIX — начале XX века Николай Н наградил нескольких бакинских миллионеров русскими орденами и медалями. Так, купец первой гильдии, миллионер Гаджи Шихали Дадашев был удостоен золотой медали «За усердие» и Владимирской ленты через плечо. Гаджи Зейналабдина Тагиева наградили этой же медалью, а через несколько лет представили к ордену святого Станислава III степени; в 1908-м году жена Гаджи Зейналабдина — Сона-ханум — за активную благотворительную деятельность также была удостоена медали «За усердие». Глядя на «отцов города», отмеченных царской милостью, некий Зейналабдин, проживавший в крепостной части Баку, возмечтал о правительственной награде. Явился он к губернатору и говорит, что намерен подарить свой караван-сарай в Ичери-шехер детям государя. Губернатор разгневался: что за глупые шутки, к чему детям государя твой вонючий караван-сарай сдался? Зейналабдин отвечает с поклоном: говоря о детях падишаха, господин губернатор, я имел в виду солдат его величества.

Уразумев суть дела, губернатор принимает от Зейналабдина дарственную и просит того зайти через неделю за ответом... Зейналабдин чуть ли не каждый день заходил в губернаторство, помещавшееся в здании на углу Караульного переулка и Старой почтовой улицы, в сотне метров от Тазапирской мечети, чтобы узнать, не пришла ли вожделенная награда.

Наконец, губернатор вызвал его и сказал, что просьба удовлетворена государь-императором. Иди, мол, освобождай свой караван-сарай, приводи помещение в порядок - завтра мы переводим туда полк солдат. Зейналабдин обрадовался и спрашивает: «А мне лично его величество ничего не велел передать?». Губернатор заглянул в бумагу:

«Тебе он велел передать спасибо». С тех пор за ним закрепилось прозвище — «Спасибо Зейналабдин».

Был еще один Зейналабдин, которого прозвали Пройдохой за его расторопность и деловую сметку. В переулке, который находился чуть выше гостиницы «Тебриз» и караван-сарая Гаджи Гаджиаги, у Бидж Зейналабдина было несколько лавок. Их, однако, никто не хотел брать в аренду, ссылаясь на то, что место здесь, мол, незавидное и безлюдное. Бидж Зейналабдин завел связи с чиновниками городской управы и при их содействии открыл за счет управы еще одни крепостные ворота — выше Парных крепостных ворот. Движение в переулке стало оживленнее, и лавки охотно взяли в аренду.

У известного кондитера Эйнима в Баку, как и в других городах России, была оптовая контора по продаже кондитерских изделий. В основном, продавали рис. Но однажды в магазины Эйнима прислали несколько вагонов сладких галет, которые никто не хотел покупать. Управляющий конторой потерял голову, подсчитывая убытки. Наконец обратились за советом к Бидж Зейналабдину. Тот, недолго думая, покупает пачку галет, отправляется в ресторан «Шамс» Гаджи Аслана Меджидова, находившийся на первом этаже гостиницы «Тебриз», и начинает преспокойно есть эти галеты. Через несколько минут он извлекает из пачки золотую монету и орет на весь ресторан «Братцы, а галеты-то золотые!». Все, кто находился в ресторане, бросаются покупать галеты. А Бидж Зейналабдин, допив чай, обходит все шашлычные, чайные, караван-сараи и пассажи, рассказывая о «случайной» находке. К вечеру все галеты раскупили подчистую.

Кстати, и сами торговцы время от времени вкладывали в коробки из-под конфет, в пачки папирос, табака, сигарет золотые монеты, кольца, чтобы сделать рекламу своему товару.

Наряду с официальными названиями улицы носили и свои, местные имена:

«Тойугчу базары» («Куриный базар»)— улица Караева, «Мясные ряды» — улица Ефима Саратовца, «Рыбный ряд» — часть улицы Низами, «Столярные ряды» — улица Островского, «Медный ряд» — улица Ази Асланова, «Амшари паланы» («Квартал амшари») — улица Щорса, «улица Стекольщиков»— Петра Монтина, «Кожевенные ряды» — улица Первомайская, «улица Ювелиров» — Касума Исмайлова, «улица Башмачников» — Видади, «Зеленый базар» и т. д.

В Баку было множество караван-сараев, и почти все они назывались именами владельцев: караван-сарай Гаджи Гаджиаги, караван-сарай Гаджи Мустафы, караван-сарай Захара, караван-сарай Ханум. А то еще были караван-сараи под названием «Чухур-карвансара» («Караван-сарай в яме»), «Старый караван-сарай» . «Караван-сарай дагестанцев» и пр. Были в Баку и курильни опиума. Одна такая курильня находилась неподалеку от Губа-мейданы. Небольшие комнаты устилали паласы, стены были завешаны коврами, чтобы посетителей не отвлекал шум извне. Здесь же стояли мангалы с углем, кальян для курения опиума, щипцы и прочие «принадлежности»; для иностранцев комнаты обставляли тахтой, столом и стульями. По желанию клиента, в курительную приносили чай из чайханы, а из буфета соседнего ресторана — всевозможные восточные сладости и через[9] — халву, шекербура, пахлаву, шекер-чурек, гайси, леблеси, себзе, хош-гябяр, миянпур...

Была еще курильня опиума на Кёмюр-мейданы, которую посещали аристократы. Приходили даже женщины. Комнаты аккуратные, богато убранные коврами. Кальяны из дорогого фарфора, мундштуки из сандалового дерева, слоновой кости, инкрустированные перламутром, нарядные щипцы из латуни. Сосуды для курения кальяна украшались миниатюрными узорами. Это был английский товар, его привозили в Иран из Англии, а оттуда отправляли в Баку и другие города. Опиум хранился в изящных коробках, завернутый в тонкие листы свинцовой бумаги.

Иногда обычную чайхану в квартале разделяли на две половины: снаружи ставили самовар и поили клиентов чаем, а внутри дома устраивали курильню опиума.

Вокруг курильни и в ней самой царствовала тишина. Служители бесшумно разносили по комнатам подносы с чаем и сладостями, стараясь не нарушить блаженное оцепенение, в котором пребывали клиенты. Не приведи господь уронить тарелку, кашлянуть или громко рассмеяться — негодованию потревоженных курильщиков не будет конца. Некоторые курильщики, увлекаемые пагубной страстью к опиуму, закладывали свое состояние, становились нищими, готовы были пожертвовать последним ради порции наркотика. Многие превращались в инвалидов, лишенных сил и разума. Это было страшной трагедией, для них и для их семей.

В газете «Йени игбал» от 13-го января 1912-го года была помещена следующая корреспонденция о курильщиках опиума: «Исламский мир»: «В 1911 году в различных городах Ирана было употреблено 45 тысяч пудов опиума... Судя по сообщениям статистики, за один год в Иране погибло от опиума 10 тысяч человек, около четырех тысяч сошли с ума...».

В крепости находился караван-сарай под названием «Шишели». («Фонарный» или «Стеклянный»). Здесь вместо окон над некоторыми комнатами соорудили стеклянные фонари. Было в крепостной части города еще одно увеселительное заведение, которое называлось «Пилляканлы мейхана» («Погребок»). Надпись над входом, сделанная арабским шрифтом, гласила: «Кто с грузом придет, тот сбросит свой груз, с печалью придет — забудет печаль».

Чтобы привлечь внимание клиентов, владельцы подобных увеселительных заведений водружали на крышах домов огромные фонари из разноцветного стекла. Яркий, призывный свет фонарей никого не оставлял равнодушным.

С утра до вечера толпилась на городских площадях праздная публика. Кого здесь только не было: гадальщики, кудесники, маги, дервиши, заклинатели змей, шарманщики с обезьянами и говорящими попугаями, предсказатели судеб. Они ловко выуживали деньги из карманов доверчивых и щедрых горожан, чрезвычайно охочих до зрелищ. Мусульмане — ашпазы, питичи, кабабчи, кялляпазы, халвачи зазывали клиентов. Так, повар Алекпер славился искусством приготовления плова; в полдень он становился у дверей своей ашханы (харчевни) и приглашал посетителей: «Заходите, дорогие гости, плов готов!.. Горячий, ароматный, с шафраном!.. Если не съедите сегодня плова, завтра заставлю съесть его в виде чилова[10], а послезавтра скормлю с довгой[11]. Так что торопись на обед, дорогой...».

На площадях стравливали собак, устраивали петушиные бои. Многие увлекались боем баранов. Пехлеваны состязались в борьбе. показывали представления акробаты и канатоходцы. В такие дни на площадях начиналось столпотворение, яблоку негде было упасть.

Среди состоятельных бакинцев и даже среди миллионеров было немало любителей боя баранов, птичьих, петушиных боев. Лентяи и обжоры, тунеядцы и шаромыги жаждали развлечений. Правда, нередко эти развлечения кончались трагически: драками, поножовщиной, человеческими жертвами. Иной богатей тайком подкупал судей, чтобы те объявили победителем его борзую или барана. В случае неудачи раздосадованный соперник мог выхватить револьвер и уложить на месте собаку или барана-победителя. Проигравшая слобода держала настоящий траур и до утра не зажигала огней. Победители, напротив, устраивали шумное веселье — с музыкой и танцами

Некоему шапочнику, торгующему бухарскими папахами, привезли из Туркестана в подарок хорошенького бухарского ягненка. Он отводит для ягненка место на застекленной веранде, холит и лелеет его. Маленький ягненок вскоре превращается в огромного разжиревшего барана. Слава о нем разносится по всему городу. В один прекрасный день баран вышел из своего закутка и направился прямиком в гостиную залу, дверь которой, как на грех, забыли запереть. Его внимание привлекло большое, в рост человека, зеркало. Он увидел в нем свое отражение и решил, что встретился с соперником. Разъярившись, баран попятился назад, затем бросился вперед и с такой силой боднул трюмо, что огромное зеркало разбилось вдребезги, усыпав осколками гостиную. Когда хозяева, привлеченные шумом, вбежали в зал, они в ужасе увидели барана с окровавленной головой. Более всех переживал шапочник, возлагавший да своего питомца надежды в связи с предстоящими в городе бараньими боями.

Был в Баку еще один любитель бараньих боев по прозвищу Пальто Аббас-кулы. А прозвали его так потому, что он круглый год ходил в пальто — и зимой, и летом. Было у него две привязанности в жизни — превосходный бойцовый баран и корова по кличке «Марал» российской породы. Чудо-корова давала по ведру молока утром и вечером.

Однажды Пальто Аббас-кулы заболел воспалением легких и едва не отдал концы. Кто-то из близких посоветовал ему дать обет Аллаху: если всевышний дарует ему жизнь, он принесет в жертву свою любимицу. Аббас-кулы выздоровел и велел позвать мясника. Вывел корову, глядит на нее, а сердце кровью обливается. Так и не решился отдать ее в руки мяснику. Отправился Пальто Аббаскулы к молле и спрашивает: можно вместо коровы принести в жертву барана? «Почему нельзя? — отвечает молла. — Конечно, можно». Но Аббаскулы стало жалко барана, и тогда он опять идет к молле. «Интересно, — спрашивает, — если я вместо барана зарежу крупную утку, примет аллах мою жертву?» Молла обиженно отвечает: «Аббас-кулы, иди домой и хорошенько подумай, понадобится ли тебе впредь заступничество всевышнего. Если нет, можешь и утку не резать». Пальто Аббас-кулы испугался и, придя домой, зарезал своего «Марала».

...Была в Баку своеобразная разновидность альфонсов. Какой-либо обнищавший бездельник справит себе в долг нарядное платье — чуху или архалук, папаху, башмаки, пальто — и сватается к богатой вдове. Заключив брачный договор и войдя в дом на правах законного супруга, он начинает проматывать женино состояние. Та, чтобы заткнуть рот соседям, оправдывается: дому нужен мужчина одинокой женщине никак нельзя без крепкой мужской спины. Растранжирив последние деньги, альфонс провоцировал жену на ссору и немедленно расторгал брачный договор. А после, принарядившись, словно лиса в засаде, подстерегал очередную вдовушку. Иной таким образом несколько состояний проматывал, не одну тысячу по ветру пускал.

 

_____________________

[1] Ичери-шехер — букв.: «Внутренний город», бакинская крепость. Ста­рая часть города, ставшая историко-культурной достопримечательностью столицы

[2] Сольфатерра — вулканы, длитель­ное время, без всяких извержений, вы­деляющие струи горячего сернистого и сероводородного газов. Названы по имени находящегося у Неаполя вулка­на Сольфатара.

[3] А. Дюма. «Кавказ», Изд-во «Мера-ни», Тбилиси, 1988, с. 114—.115.

[4] Гусеин Джавид — выдающийся азербайджанский поэт, драматург на­чала XX века.

[5] Сардар — наместник.

[6] Многие улицы, парки, скверы города Баку неоднократно меняли свои названия. Интернет сайт «Окно в Баку» www.window2baku.com позволит Вам проследить за изменением в этих названиях, а также полюбоваться фотографиями зданий и домов старого Баку, многие из которых упомянуты в очерках М.Сулейманова. Современные названия улиц и площадей Вы также можете найти в конце очерков.

[7] околоток, квартал.

[8] Бозбаш — мясной суп с горохом из баранины

[9] через – сухие фрукты, орехи, сладости.

[10] Чилов — плов из риса, чечевицы, фасоли и лапши.

[11] Довга — суп с рисом и зеленью на кислом молоке

Источник: www.azeribook.com

1 | 2 | 3 | 4 | 5

           АКТУАЛЬНЫЕ СТАТЬИ          

Реальная История Азербайджана

История не терпит фальсификаций!

Вообще, странное мышление у представителей вашей ориентации. Действуя по принципу "Не может быть, потому что не может быть никогда", вы фактически создали идеальную почву для армянских притязаний на наши земли. Именно основываясь на постулатах созданной вами "концепции", садвалисты включили Баку и Гянджу в состав так называемого "Лезгистана"...


Реальная История Азербайджана

Хамство с привкусом демократии

Госдеп вновь выделил Армении на 2010 год $41 млн долларов в качестве экономической помощи, а $8 млн подарил преступной власти в захваченном армянами Нагорном Карабахе. Причем американцы старательно подсчитали, чтобы помощь Азербайджану и Армении была абсолютно одинаковой. Конечно, исполнительный директор Армянского Национального Комитета Америки поблагодарил «демократических» конгрессменов Шиффа, Кирка, Ротмана, Джексона, Исраэли и Лобиондо за «сохранение военного паритета между Арменией и Азербайджаном и предоставлением помощи Нагорному Карабаху».


 

free counters

 Web Analytics

Clicky

   |  

Copyright © 2010 MyAzerbaijan.ORG

При использовании материалов ресурса ссылка на первоисточник обязательна